Посетители проходят мимо этой надписи каждый день. Мои дети выросли рядом с этими словами. Я сама проходила мимо них тысячи раз, курсируя между рестораном и фермой, проживая жизнь, которая почти ничем не похожа на ту, что была у меня, когда я впервые открыла для себя Уэнделла Берри.
Тогда я была веганским шеф-поваром. Не просто веганом. Я строила рестораны, основываясь на этом убеждении. Я глубоко верила, что отказ от продуктов животного происхождения — один из самых очевидных способов уменьшить страдания в мире. Я любила животных, и моральное уравнение казалось довольно простым: животные хотят жить, следовательно, убивать их ради еды неправильно.
Потом я прочитала Уэнделла Берри.
Был один отрывок, от которого у меня мурашки по коже побежали. Я помню, как, читая его, испытала это странное чувство, когда сталкиваешься с чем-то, что противоречит почти всему, во что я верила, и одновременно где-то глубже, чем просто вера, понимаешь, что это правда.
«Чтобы жить, мы должны ежедневно умерщвлять плоть и проливать кровь Творения».
Далее Берри провёл различие, которое изменило во мне нечто фундаментальное. Мы можем участвовать в этой реальности «осознанно, с любовью, умело и благоговейно» — или же участвовать в ней по неведению и разрушительно.
Годами я верила, что существует способ избежать моральной дилеммы, связанной с питанием. Берри же утверждал, что такого способа нет.
Мы питаемся жизнью. Растения живые. Животные живые. Сельское хозяйство — это непрерывный процесс рождения, смерти, разложения и обновления. Не существует такого рациона, который позволил бы человеку остаться вне этого круговорота. Вопрос не в том, гибнет ли что-то ради того, чтобы мы могли жить. Вопрос в том, какие отношения связывают нас с теми жизнями и смертями, которые поддерживают наше существование.
Это шло вразрез практически со всем, что я считала истиной, — и всё же я понимала, что это правильно.
Берри вовсе не призывал меня меньше заботиться о животных. Наоборот, он требовал относиться к ним с ещё большим вниманием. Он никогда не утверждал, будто животные не имеют значения или что их страданиями можно пренебречь лишь ради того, чтобы люди могли их съесть. В эссе «Удовольствие от еды» Берри писал, что, хотя он и не был вегетарианцем, ему претила мысль о том, что животное обрекли на муки ради того, чтобы накормить его. Он хотел, чтобы мясо, которое он ест, было получено от животного, жившего на воле, в просторе, на хорошем пастбище, имевшего доступ к воде и тени.
Берри признавал, что некоторые сочтут жестоким есть животное, которое знал всю его жизнь. Сам же он считал, что именно знакомство с животным позволяет есть «с пониманием и благодарностью».
Сегодня я точно знаю, что он имел в виду.
Не было такого, чтобы я днём почитала Уэнделла Берри, вечером съела стейк, а наутро стала фермером, практикующим регенеративное земледелие. Перемены редко происходят столь гладко и просто. Но он позволил мне заглянуть за рамки привычного мировоззрения, которое до этого казалось мне цельным и завершённым, и в эту брешь хлынули вопросы, от которых я уже не могла отмахнуться.
Если в сельском хозяйстве смерти не избежать, то как же на самом деле выглядит этичное земледелие? Если пасущиеся животные способны улучшать структуру почвы, обеспечивать круговорот питательных веществ и повышать плодородие, то действительно ли отказ от их использования в сельском хозяйстве является гуманным решением? Если крупный рогатый скот способен перерабатывать непригодную в пищу человеку траву в богатые питательными веществами продукты, одновременно способствуя поддержанию плодородия земель, неужели это менее этично, чем выращивание сельскохозяйственных культур лишь потому, что гибель живых существ в процессе такого земледелия менее заметна для потребителя?
И, что важнее всего, я начала задаваться вопросом: должна ли моя задача состоять в том, чтобы устраниться из круговорота жизни и смерти, или же моя ответственность заключалась в том, чтобы осознанно войти в этот цикл?
В конце концов, я так и поступила.
Я прошла путь от веганского шеф-повара в Лос-Анджелесе до техасского фермера и животновода. Сегодня я выращиваю животных, которых люблю, и некоторые из них в итоге становятся едой. Было время, когда я сочла бы это утверждение неразрешимым противоречием. Сегодня я так не считаю.
Занятие животноводством не сделало для меня употребление мяса менее серьёзным делом. Напротив, оно придало этому вопросу неизмеримо большую значимость. Я знаю, что значит дать жизнь животному и заботиться о нем. Я знаю, каково это — следить, чтобы у животных всегда была вода в изнуряющий техасский зной; вглядываться в небо во время засухи и молиться о дожде; перегонять скот на свежую траву; замечать, хорошо ли развивается животное и становится ли лучше пастбище у него под ногами.
Законодатели 28 стран признали, что в Китае массово убивают узников совести ради продажи их органов
Я знаю каждого животного. Я знаю их характеры и привычки. Я знаю, какая корова позволит мне подойти к ней, а какая не желает иметь со мной ничего общего. И я понимаю, что значит, когда животное, о котором я заботилась, становится пищей для моей семьи или чьей-то ещё.
Такая близость — не моральный изъян. Берри помог мне понять, что всё может обстоять с точностью до наоборот.
Современная индустрия производства продуктов питания приучила нас путать дистанцию с невиновностью. Мы перекладываем на других заботы о выращивании, умерщвлении, разделке и переработке, а затем видим продукты уже в магазине под светом люминесцентных ламп, аккуратно упакованные в плёнку. Мы настолько отдалились от сельского хозяйства, что начинаем воспринимать себя исключительно как потребителей, а не как участников процесса.
Берри отверг этот абстрактный подход.
«Я исхожу из того, что еда — это сельскохозяйственный акт», — писал он в эссе «Удовольствие от еды».
Эта фраза со временем стала для меня настолько значимой, что я даже нанесла её на стену здания.
Будучи веганом, я не осознавала, что отказ от мяса не избавляет меня от последствий, сопряжённых с сельским хозяйством. Я могла глубоко переживать из-за гибели конкретной коровы, но при этом почти ничего не знать о мышах, змеях, птицах, насекомых или почвенных организмах, пострадавших при производстве моей растительной пищи. Я могла точно знать, является ли продукт веганским, но не иметь ни малейшего представления о фермере, который его вырастил, о состоянии почвы, расходе воды, использованных химикатах или экосистеме, которая была нарушена ради этого урожая.
Занятие фермерством разрушило для меня эту простоту, ведь сама земля вовсе не проста.
Ферма — это место, где жизнь и смерть сосуществуют неразрывно. Трава становится коровой. Навоз обогащает землю. Отмершие растения превращаются в почву. Микробы съедают других и сами становятся пищей. Телёнок рождается на том же пастбище, где что-то другое нашло свой конец. Всё вокруг ест и в конечном счёте бывает съедено, включая нас самих.
Берри понимал, что ответом на эту реальность является не отчаяние и не отрицание, а благодарность. Он писал, что если мы едим, ясно осознавая происхождение пищи, то можем ощутить свою зависимость от «творений, созданных не нами, и сил, непостижимых для нашего разума».
Это совершенно иной взгляд на еду, и он изменил мою жизнь.
Когда я впервые познакомилась с произведениями Уэнделла Берри, я полагала, что самое этичное отношение к животному — это не есть его. Сегодня я считаю, что моя ответственность гораздо шире. Я должна знать этих животных. Я должна заботиться о них. Я должна заботиться о земле, по которой они ходят, и о воде, которую они пьют. Я должна обеспечить им жизнь, соответствующую их природе. И когда их жизнь становится пищей для моей, я должна принимать этот дар, не делая вид, будто никто не погиб.
В этом не меньше благоговения перед жизнью, чем было у меня в бытность веганом. Напротив — гораздо больше.
Недавно в возрасте 92 лет у себя дома в Кентукки скончался Уэнделл Берри. Однако его слова по-прежнему начертаны на грузовом контейнере у входа в мой ресторан. Они стали настолько привычными, что порой я прохожу мимо, даже не вчитываясь в них:
«Еда — это сельскохозяйственный акт».
Сегодня я воспринимаю эти четыре слова совсем иначе, чем когда впервые с ними столкнулась.
Много лет назад слова Берри вызвали у меня дрожь, ведь он сумел выразить то, чему я ещё не научилась у самой земли: жизнь немыслима без смерти. Мы не сможем стать невиновными, просто отказавшись замечать этот круговорот. Мы вольны лишь выбирать, как именно в нём участвовать: осознанно или в неведении, расточительно или бережно, с равнодушием или с благодарностью.
Значительную часть своей взрослой жизни я посвятила тому, чтобы выбирать благодарность.
Надо же мне быть достойной того, что я ем.
__________
Чтобы оперативно и удобно получать все наши публикации, подпишитесь на канал Epoch Times Russia в Telegram
