«Проверю-ка я своих охранников», — подумал он и начал кричать с кровати, будто страдает от сильнейших болей.
Охранники, помнившие строгий запрет на вход в его личные покои, сильно колебались, но, услышав его стоны, всё же открыли дверь. Эта ошибка стоила им жизни. Сталин перебил их одного за другим — за то, что ослушались его приказа.
Новые охранники Сталина усвоили урок и больше не повторяли той ошибки. Говорят, что когда Сталин действительно оказался при смерти, ни один из охранников не осмелился войти в его комнату и предложить помощь. В конце концов, один из командующих армией зашёл и нашёл его в полубессознательном состоянии. Спустя неделю Сталин умер.
Но вот вопрос, о котором мало кто задумывается: где находились дети диктатора, когда на него вдруг накатила волна жестокой игривости? Спала ли его дочь Светлана в соседней комнате? Играл ли его сын Василий за несколько минут до этого с телохранителями и потом недоумевал, почему больше никогда их не видел? Что делал Яков, его старший сын?
У Сталина было всего трое детей. У Мао — десять, у Каддафи — шестеро, у Саддама Хусейна — пятеро, а у Иди Амина — шестьдесят. Что с ними происходило, когда они достигали возраста, в котором начинали осознавать, чем зарабатывает на жизнь их отец? Пошли ли они по его стопам? Пытались ли отдалиться от него? Стыдились ли? Или, может быть, наоборот — гордились им?
Мало кто решился задать эти интересные вопросы. Один из немногих — Джей Нордлингер (Jay Nordlinger), журналист и редактор нью-йоркского журнала National Review. Любопытство привело его к исследованию жизни детей великих диктаторов XX века: Мао, Чаушеску, Хусейна, Муссолини, Каддафи, Иди Амина и многих других, и к публикации книги «Дети монстров».
«Я рад, что завершил это исследование, — рассказал он мне. — Мне было трудно проводить так много времени, изучая зло. Я столкнулся с пугающими и шокирующими историями, а с другой стороны — с увлекательными и неожиданными. Иногда они даже вдохновляли меня задуматься об истории, судьбе, свободе воли, воспитании, любви, ответственности и верности».
Маленькие чудовища
«Монстр, сын монстра», — так Нордлингер называет Василия, среднего сына Сталина.
Василий был первым ребёнком от второго брака Сталина; его мать покончила с собой, когда Василию было 11 лет. Без материнской фигуры в доме он рос среди телохранителей диктатора, которые постоянно находились рядом. Ребёнок, жаждавший внимания отца, получал его редко и обычно в строгой форме.
Смысл фразы «быть сыном кого-то» становился для Василия всё яснее по мере взросления. В 20 лет, когда война дошла до СССР, он стал лётчиком и очень быстро получил звание генерала, хотя вовсе его не заслужил. В этой должности он чувствовал себя всемогущим и начал делать всё, что захочется. Большую часть времени он находился в пьяном состоянии, и его военные решения часто стоили людям жизни. Он насиловал женщин, стрелял в людей, избивал их без всякой причины и отправлял в тюрьму. В конце войны отец уволил его с должности, но Василий продолжил свои выходки и чрезмерное пьянство — и именно так окончил свою жизнь.
Очень похожее чудовище, копия Василия, — это Нику Чаушеску, младший сын Николае Чаушеску, правителя коммунистической Румынии. Он тоже вырос в холодной и жестокой атмосфере, с матерью, окружённой культом личности, как и его отец — диктаторшей по сути.
Нордлингер исследовал всеми доступными способами (учитывая большую секретность, окружающую эти режимы), как жили, как воспитывались и кем стали дети всех крупных диктаторов XX века. С некоторыми из них ему удалось встретиться лично, с другими — переписываться по электронной почте, но большинство дверей так и остались закрытыми. Ему пришлось искать свидетельства и намёки в книгах и интервью, данных в прошлом.
«Нику не любил ходить в школу, он предпочитал заниматься другими вещами, — рассказал ему генерал Ион Михай Пачепа, бывший глава румынской разведки, сбежавший в США. — Нику предпочитал проводить время со своими телохранителями в президентской резиденции и подражать их поведению и манере речи».
С подросткового возраста Нику был алкоголиком и получил фактически «лицензию» насиловать женщин Румынии без разбора и с особой жестокостью. Он любил проезжать на красный свет и убивать людей на дороге просто потому, что ему так хотелось.
«Он был чем-то вроде злодея из комиксов. Вместе с родителями они представляли собой трио», — объясняет Нордлингер.
Конец диктатуры в Румынии, расстрел его родителей и смерть самого Нику от чрезмерного пьянства, по-видимому, не позволили появиться на свет ещё одному такому маленькому и чудовищному наследнику.
Одним из близких друзей Нику был не менее известный персонаж — «самый жестокий из всех», когда речь шла об убийствах и чудовищности. Речь об Удае Хусейне, сыне Саддама Хусейна. Он и Нику иногда встречались в Швейцарии — возможно, чтобы сравнить «списки».
Когда Удай ходил по территории Иракского университета, где он якобы учился на инженера, женщин там охватывал страх. Они знали, что если он обратит на них внимание, то заставит выйти с ним, изнасилует и прикажет своему телохранителю убить их — как это уже случалось раньше.
Он и его брат Кусай, которые вместе погибли во время американской атаки в 2003 году, увлекались пытками людей, отправляли их в тюрьму и убивали без разбора. Никто не мог их остановить, кроме отца, который вмешивался несколько раз. Когда Саддам назначил Удая главой Иракского олимпийского комитета, Удай усердно мучил спортсменов жестокими методами за то, что они не достигали необходимых результатов.
Подобно Нику и Василию, Удай тоже вырос в так называемой проблемной среде. Его отец был большим поклонником Сталина и сторонником идеологии No Man — No Problem (цитата Сталина). Атмосфера в доме обычно была напряжённой. Саддам не позволял никому из своих детей (двум сыновьям и трём дочерям) чувствовать себя спокойно в доме и «играл с ними», навлекая на них страх и ужас.
Логично предположить, что с такими отцами детям было неизбежно стать убийцами. Просто окружающая среда создаёт все условия и мотивы для этого: Василий вырос среди телохранителей отца, а его мать свела счеты с жизнью; Нику вскружили голову власть и насилие отца, так же как и сыновьям Саддама. Все необходимые обстоятельства были на месте.
Однако, оказывается, эта теория не работает для всех детей диктаторов, которые выросли в таких же домах. Отличный пример — Валентин Чаушеску, старший брат Нику, который с ранних лет решил не иметь никакого отношения к диктатуре и политике своих родителей (хотя и пользовался некоторыми экономическими привилегиями, связанными с его положением). Он стал физиком, вел спокойную и тихую жизнь, долгое время работал в одном месте и никому не причинял вреда. Аналогично было с первым сыном Сталина Яковом и с его младшей знаменитой дочерью, которая создала для себя другую идентичность.
Как в сказках
«Моя маленькая мушка» — так Сталин ласково называл Светлану, свою младшую и любимую дочь, которая росла словно принцесса из сказки во дворце с прислугой и личными наставниками. Но эта редкая история любви прервалась, когда Светлана достигла подросткового возраста и столкнулась с реальностью, в которой ей пришлось жить.
В 16 лет она узнала правду о матери: та не умерла от болезни, как ей рассказывали, а покончила с собой. Дополнительные сведения Светлана почерпнула из статьи в английском журнале, который использовала в качестве учебного материала. Так она начала понимать, кем на самом деле был её отец, Иосиф Сталин — подозрения, которые у неё появились ещё несколько лет назад, когда загадочно исчезли её дяди и тёти со стороны матери.
Много лет Светлана жила в иллюзии, что её отец был обожаем и любим всеми. На самом деле были те, кто его действительно боготворил — особенно люди из её окружения, порой даже те, кто получал от него побои и был отправлен в тюрьму. Они верили, что если Сталин отдавал такие приказы, значит, он знает, что делает.
В трёх книгах воспоминаний, ставших бестселлерами, Светлана рассказывает о своём детстве, о христианской няне, которая её воспитывала, о своей первой любви — 40-летнем еврейском сценаристе, которого Сталин отправил на пять лет в ГУЛАГ, а потом ещё на пять лет на тяжёлые работы в шахте, после того как тот вернулся в Москву вопреки запрету.
Она писала о мужьях, за которых выходила замуж вопреки желанию Сталина, о десяти годах, когда она и Сталин почти не виделись, и о редких случаях, когда он встречался со своими внуками. Она описала период жизни с индийским буддистом в СССР, с которым ей не разрешили зарегистрировать брак, но дали разрешение поехать в Индию, чтобы развеять его прах после смерти от болезни.
В Индии Светлана совершила поступок, который сделал её знаменитой. Она обратилась в американское посольство с просьбой о предоставлении убежища. Ей пришлось оставить своих двух сыновей-подростков (которые потом не простили ей этого) и начать жизнь с нуля. (Спустя годы дочь Фиделя Кастро, Алина Фернандес, тоже сбежала в США).
Книги, которые она написала, помогли ей зарабатывать и даже разбогатеть (а потом потратить все деньги). Она снова вышла замуж, родила дочь, развелась и вместе с дочерью путешествовала по США и миру, включая Россию. Её дочь, которая не знает русского языка, сейчас живёт в Висконсине (США) и управляет магазином секонд-хенд — в противовес королевской жизни матери и идеологии Сталина. Светлана умерла несколько лет назад в доме престарелых в Висконсине. Она носила фамилию своей матери — Аллилуева.
Я спрашиваю Нордлингера, не одинаково ли детям диктаторов и детям обычных убийц или насильников справляться с тем, что их отец — массовый убийца. Он выделяет интересный момент:
«Разница в том, что диктаторов уважают и боготворят. Часто они любимы миллионами людей. Обычно этого не бывает с убийцами или насильниками. Если ты дочь или сын Сталина, то ты ребёнок массового убийцы, обладающего огромной властью, управляющего режимом и которому поклоняются многие. Думаю, для таких детей это гораздо более запутанно. Их окружают люди, участвующие в культе личности их отца. Обычно у убийц и насильников нет таких людей, которые бы оплакивали их, поддерживали или желали им добра».
Самым смертоносным диктатором в истории был Мао Цзэдун, при котором погибло около 80 миллионов человек. Мао женился четыре раза и большую часть своих детей (известно о десяти) оставил на улице или в семьях крестьян. Две дочери, которые жили с ним, во время «Культурной революции» были отправлены в «центры перевоспитания», где совмещали тяжёлый физический труд с идеологическим воспитанием по линии Коммунистической партии. Это не мешало некоторым его внукам, которые живы и по сей день, гордиться и писать восхваляющие книги о своём дедушке — которого люди из ближайшего окружения описывали как абсолютно бесчувственного человека.
«Когда я проводил исследование, меня удивило, что верных детей было гораздо больше, чем я ожидал, — говорит Нордлингер. — Я думал, что у них будет больше скромности или стыда. Но теперь, оглядываясь назад, возможно, это было ожидаемо. Ведь они выросли рядом с личностью, которой другие поклонялись. Естественно, что человек любит и остаётся верным своему отцу или матери».
Либерал с Запада
Ещё одно интересное явление среди детей диктаторов — это обучение на Западе. Многие из них уехали за границу, познакомились с демократией, с более прогрессивными взглядами, и, казалось бы, должны были измениться. Но всё не так просто, как кажется.
«Возьми, к примеру, Саифа аль-Ислама, сына Каддафи», — говорит мне Нордлингер.
Саиф аль-Ислам был любимым сыном своего отца, но несмотря на это, очень хотел быть демократом. Он стремился стать западным либералом или, по крайней мере, арабским реформатором. Он поехал учиться за границу, получил докторскую степень в Лондонской школе экономики, участвовал в конференциях на эту тему и даже встречался с израильтянкой в течение шести лет.
Нордлингер рассказывает, что однажды лично встретил Саифа аль-Ислама на международной конференции и услышал, как тот сказал:
«Знаете, почему мы, арабы, проигрываем наши войны против Израиля? Потому что они демократичны, а мы нет. Командиры их армии получают свои должности по заслугам. А в наших армиях назначают самого некомпетентного командира, потому что тогда он не представляет угрозы для переворота».
«Я думаю, на каком-то уровне ему было стыдно за диктатуру отца, — говорит Нордлингер. — Казалось, что Саиф станет „белым лебедем“ в своей семье — непокорным сыном, решившим, что ему с отцом не по пути.
Так всё и выглядело, пока не разразилась „арабская весна“, угрожавшая свергнуть режим его отца. Что сделал Саиф? Отбросил красивые разговоры о демократии, вернулся домой и начал совершать военные преступления. В 2016 году он был заключён в тюрьму в Ливии и находился в розыске Международного уголовного суда в Гааге. Однако в итоге его освободили, и теперь он планирует баллотироваться на пост президента Ливии на ближайших выборах.
Это пример сына, который пытался быть другим, но, в конце концов, остался верным отцу. Можно сказать, что его случай трагичнее, чем у большинства детей диктаторов, потому что, как мне кажется, в глубине души он действительно хотел быть лучше — и даже понял, что это возможно».
Ещё один пример — история Башара Асада, младшего сына Хафеза Асада, который учился офтальмологии в Лондоне и, казалось бы, шёл по правильному пути. Его судьба изменилась, когда отец призвал его унаследовать власть после того, как старший брат Басел погиб в автокатастрофе. Сегодня мы знаем, что в итоге Башар превзошёл своего отца, убив такое количество людей, что не уступает в этом даже крупнейшим диктаторам.
Гитлер и общий знаменатель
В один ясный день француженка по имени Шарлотта Лобжуа позвала своего 30-летнего сына, Жан-Мари Лоре, на разговор.
«Ты уже знаешь, что твоим отцом был немецкий солдат, с которым я встречалась во время Первой мировой войны, верно? Так вот, есть ещё кое-что, что тебе нужно знать — его звали Адольф Гитлер».
Жан-Мари Лоре потребовалось двадцать лет, чтобы осознать и принять факт, что его отец мог быть массовым убийцей и самым ненавистным человеком в мире. Но после смерти матери он решил принять Гитлера как своего настоящего отца. Он отпустил усы, похожие на усы Гитлера, и поддерживал радикальные взгляды отца. Так поступил и его сын Филипп — после смерти Жан-Мари Лоре. Филипп отправился в Мюнхен, чтобы встретиться с дочерью Гиммлера, которая рассказала ему, что среди нацистов ходят слухи о том, что у Гитлера был тайный сын во Франции.
«Историки пришли к выводу, что нет достаточных доказательств того, что у Гитлера были дети, но Жан-Мари Лоре был одержим этим, — говорит Нордлингер. — Он был убеждён, что действительно является сыном Гитлера. До самой смерти он гордился этой идентичностью и принимал её. У Филиппа, его сына, в гостиной на стене висят две фотографии Гитлера».
— Как ты думаешь, что в итоге объединяет всех этих детей?
Джей Нордлингер: У них есть судьба, от которой очень трудно убежать. Многие из них, особенно сыновья, — очень жестокие люди, хотя некоторые из них очень ранимы, поэтому трудно найти что-то общее.
— Встречался ли ты с некоторыми из них?
Джей Нордлингер: Я брал интервью у Джафара Амина, сына Иди Амина, и переписывался по электронной почте с его братом Хусейном. Как уже говорил, я встречался на конференции с Саифом аль-Исламом, сыном Каддафи. Некоторые из сыновей и дочерей всё ещё живы, но избегают говорить о своём прошлом, об отцах или о своих чувствах. Я их не виню — некоторые просто не хотят, чтобы знали об их существовании.
Могу сказать, что у меня были интересные обмены письмами с Хусейном, сыном Иди Амина. Он был очень открыт ко всем вопросам и, как мне казалось, отвечал на них с определённой искренностью.
У Иди Амина было официально известно о 60 детях (с семью женами и ещё несколькими от других связей — математика сходится). История семьи Амин интересна тем, что после нескольких лет кровавых расправ в Уганде Амин вместе с четырьмя женами и 35 детьми бежали в Ливию, а оттуда — в Саудовскую Аравию, которая предоставила им убежище. Они жили там в большом доме с 15 комнатами в тёплой семейной атмосфере. Черта «биг-дэди» (большого папочки) Амина проявилась там в полной мере, и многие из его детей выросли в любящей и заботливой обстановке.
В результате некоторые из его детей признали жестокие поступки отца, а другие остались ему полностью верны. Некоторые из них сейчас участвуют в местной политике Уганды.
Хусейн Амин — пример такого вовлечённого человека. С одной стороны, он верен своему отцу, с другой — признаёт его злодеяния и пытается продвигать примирение в Уганде.
— Что, по твоему мнению, заставляет некоторых детей становиться лучше своих отцов?
Джей Нордлингер: В случае со Светланой это была христианская вера, которая помогла ей. У неё также была тёплая и нежная няня. Светлана пишет в одной из своих книг, что эти факторы помогли ей не сойти с ума. Но возьмём, например, двух сыновей Чаушеску — Нико был чудовищем, а старший брат Валентин, физик, был мягким и добрым. У них были одни и те же родители и одинаковое воспитание. Поэтому это очень сложный вопрос. Почему они так сильно отличаются? Я не знаю.
— Даже после написания такой книги ты всё ещё не знаешь?
Джей Нордлингер: Нет, и никто другой тоже не может это объяснить. Я думаю, что многие из этих детей разрываются между верностью и любовью к своему отцу — желанием, чтобы он их принял, и желанием принять его, — и признанием того, что отец совершил ужасные преступления. Я знаю, что многие из этих детей находятся в таком внутреннем противоречии.
__________
Чтобы оперативно и удобно получать все наши публикации, подпишитесь на канал Epoch Times Russia в Telegram
